Телефоны в Москве: (495) 928 6863; (495) 648 6958; (495) 287 4552
 
Публикации    Наши заказчики    Отзывы    Контакты    
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Совет Федерации
Кадастра
Роспатент Российский гуманитарный научный фонд

Глава 6


Глава 6. ЦЕННОСТНО-ПРАВОВЫЕ ОРИЕНТАЦИИ ПОСТСОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

 

Если попытаться кратко определить такое многогранное понятие, как культура, то можно сказать, что культура - это способ ценностного освоения действительности. Любая практически осмысленная деятельность ставит человека перед необходимостью оценки явлений «с точки зрения пользы и вреда, добра и зла, допустимого или запретного и т.д. ... Культура - взгляд на мир сквозь призму добра и зла, полезного и вредного, умного и глупого, прекрасного и безобразного»499.

В этом смысле правовая культура - это прежде всего совокупность правовых ценностей. Правовые ценности как обобщенные представления людей о добре и зле в их наиболее социально значимых проявлениях (поскольку право резюмирует в себе наиболее важные для общества, системообразующие нормы и модели поведения) составляют стержень ценностно-нормативных ориентаций общественного сознания и служат главным фактором социокультурной интеграции. Поэтому изучение правовых ценностей общества и прежде всего социологические исследования реальных ценностно-правовых ориентаций населения - это важнейший источник информации о наиболее фундаментальных аспектах не только правовой, но и общей культуры данного социума, знание которых позволяет в значительной мер понять нынешнее состояние общества и предвидеть тенденции его развития.

Для России, переживающей сейчас переходный период с характерной для него мучительной сменой базовых ценностно-нормативных ориентаций, изучение правовых ценностей населения приобретает особое значение. Ведь успех осуществляемых в стране реформ, направленных на утверждение начал и ценностей права во всех сферах общественной жизни, напрямую зависит от того, в какой мере преобразования соответствуют фундаментальным ценностно-нормативным (и прежде всего ценностно-правовым) ориентациям общества, насколько сознание основных слоев общества готово воспринять предлагаемую модель трансформации различных сфер общественной жизни.

Эти вопросы становятся все более актуальными по мере осознания того, что ожидаемый населением и обещанный реформаторами марш-бросок к правовому государству, развитому гражданскому обществу и капиталистическому рыночному хозяйству не удался, и страна надолго увязла в дебрях переходного периода. Характеризуя складывающийся в стране режим, политологи все чаще используют в последнее время такие термины, как «номенклатурный капитализм», «бюрократический капитализм», «госкапитализм» и т.п. Однако при всей несомненной критичности подобных оценок они представляются существенно завышенными. Точнее было бы говорить о докапиталистическом (то есть неофеодальном) состоянии нынешнего российского общества.

Причина, по которой страна оказалась в неофеодальной ситуации, кроется, как считает В.С.Нерсесянц, в характере постсоциалистического преобразования собственности. В ходе реформ, по его мнению, было осуществлено не разгосударствление собственности, а напротив, огосударствление прежней социалистической собственности (то есть собственности «всех вместе» и «никого в отдельности»), которая до этого и не была собственностью в политико-экономическом смысле этого слова. Лишь с помощью приватизации, проведенной в интересах узкой номенклатурной прослойки, «постсоветское государство как раз и создало экономико-правовые условия, необходимые для самоутверждения в качестве настоящего собственника. По смыслу этого процесса вся масса объектов бывшей социалистической собственности становится настоящей собственностью государства именно потому, что некоторые ее объекты ... переходят к отдельным членам общества (индивидам, трудовым коллективам, объединениям, акционерным обществам, и т.д.)»500.

Государственные чиновники постсоветской России, реально распоряжающиеся государственной собственностью, управляя процессами ее приватизации и рыночного функционирования, а также представители крупного российского бизнеса, получившие в результате приватизации из рук чиновников государственную собственность, сформировали новый правящий класс, могущество которого проистекает из феодального по своей природе симбиоза власти и собственности. Таким образом, исторически необходимое преодоление коммунистического тоталитаризма обернулось бюрократически организованным и во многом криминально осуществленным захватом наиболее лакомых кусков прежней социалистической собственности. Феодальная природа образовавшегося в результате проведенной приватизации правящего класса с неизбежностью деформирует как экономические отношения, так и их политико-правовые формы.

В экономике эти деформации проявляются прежде всего в преимущественно паразитарных формах использования ресурсов и достижений прошлого без сколько-нибудь заметных усилий, направленных на их воспроизводство и развитие. Если же оценивать ситуацию с позиций правового подхода, то следует признать, что правовое регулирование зачастую осуществляется не на основе правового принципа формального равенства, а по феодальному принципу права-привилегии. При этом борьба за собственность и за влияние на власть (без чего в современной России нельзя ни получить, ни удержать полученную собственность) по существу является откровенной борьбой различных группировок за закрепленные в законе групповые привилегии. В результате «постсоциалистическое общество поляризуется на меньшинство собственников и большинство несобственников в духе именно таких неофеодальных прав-привилегий в сфере собственности и иных отношений»501. Характеризуя ситуацию с политологической точки зрения можно сказать, что вместо гражданского общества как области частных интересов и правового государства как представителя общего начала и выразителя общей воли, мы имеем доминирование в социально-политической сфере сросшихся с властью криминально-олигархических кланов. Различные группировки бюрократии и олигархов азартно делят между собой власть и собственность, а остальные активные субъекты социального действия, объединившись в корпорации, пытаются по мере сил отстоять свои групповые интересы в этой общей борьбе всех против всех.

В этих условиях важно понять, чем объясняется стабильно фиксируемый социологами низкий потенциал протестной активности населения, стоит ли за ним осознанная готовность людей перетерпеть неизбежные трудности переходного периода ради утверждения в конечном итоге демократических правовых ценностей, или мы имеем здесь дело с традиционным российским терпением, в основе которого извечная национальная традиция веры в «лучшее завтра». Поэтому главный вопрос, который необходимо выяснить при изучении ценностно-правовых ориентаций современного российского общества, заключается в том,  может ли большинство населения быть сознательным действующим субъектом либерально-демократических преобразований или его следует рассматривать, скорее, как пассивный объект реформаторских усилий властей.

В первом случае мы имеем дело с таким типом правовой культуры, который характеризуется высокой степенью укорененности правовых ценностей в общественном сознании и служит достаточным гарантом необратимости демократических реформ. Это значит, что общество ориентировано на постепенный процесс реформ, способно адекватно оценить приобретения и потери на этом пути и имеет достаточный запас того осознанного терпения, которое является неотъемлемым элементом всякой культуры, в том числе и культуры правовой. Во втором случае, когда народ в массе своей является не субъектом, а объектом преобразований, можно сказать, что правовая культура населения еще не освободилась от определяющего влияния тоталитарного прошлого. В этом случае отношение населения к трудностям, связанным с реформированием общества, в значительной мере обусловлено так называемым российским долготерпением, которое по сути своей является пассивным безразличием. Оно принципиально отлично от осознанного терпения, способного служить фактором и залогом успешного реформирования общества.

Наличие в обществе достаточных ресурсов осознанного терпения свидетельствует о том, что понимание необходимости перехода в новую ситуацию перевешивает несогласие как с объективными трудностями такого перехода, так и с субъективными ошибками, естественными в столь трудном и масштабном деле. Неизбежное недовольство ходом реформ в этом случае носит характер конструктивной критики и способно (при условии активной позиции соответствующих структур гражданского общества) стать эффективным фактором корректировки действий властей в направлении социальных ожиданий. В целом же в обществе будет преобладать взвешенная и рациональная оценка ситуации по принципу «лучшее - враг хорошего». При этом будет доминировать понимание того, что страна находится еще в начальной стадии длительного пути от неправового состояния (свойственного социалистической административно-командной системе) и при всех неизбежных здесь трудностях вектор этого движения имеет правовую направленность. Такая позиция населения свидетельствовала бы о том, что общество сумело преодолеть традиционные для России разрушительные установки на революционный характер общественных преобразований и находится уже в рамках культурно-реформаторской ориентации на действительное созидание.

Пассивная же позиция населения означала бы, что органы власти, взявшие на себя инициативу преобразований, имеют возможность достаточно произвольно распоряжаться ситуацией в пределах, очерченных безразличием масс. Но выход властей за пределы этого безразличия чреват резкой и неожиданной дестабилизацией социально-политической обстановки. Народ как пассивный объект реформаторских усилий не обладает той правовой культурой, которая обеспечивает осознанное терпение, необходимое для длительного процесса реформирования со всеми неизбежными его издержками, объективными трудностями и субъективными просчетами на этом пути, с неумением, а нередко и нежеланием властных структур придерживаться декларируемого ими либерально-демократического курса. Переход населения (вследствие недовольства реформами) от пассивного к активному состоянию неизбежно будет иметь экстремистский характер.

Прежде чем искать ответ на поставленный выше вопрос, представляется целесообразным кратко охарактеризовать современное состояние исследований проблемы ценностно-нормативных (в том числе и ценностно-правовых) ориентаций в отечественной социологической науке, сложный путь ее продвижения по пути познания фундаментальных ценностно-нормативных основ российского общества в переломный период его развития и значение этих исследований для выработки таких целей и средств реформирования общественных отношений, которые были бы адекватны социальным ожиданиям.

В основу нашего исследования положены идеи активно развивающейся в последнее десятилетие в российской юридической науке либертарно-юридической концепции правопонимания, трактующей присущий праву и выражающий его специфику принцип формального равенства людей как правовой синтез (триединство) всеобщей равной меры, свободы и справедливости. Согласно этой концепции, право как специфическая форма общественных отношений людей по принципу формального равенства - это абстрактно равная и одинаково справедливая для всех мера (масштаб) свободы502. А представления общества о свободе и справедливости составляют стержень его правосознания в силу глубокого внутреннего единства таких социальных феноменов, как справедливость, свобода, правовое (то есть формальное) равенство. В соответствии с данным подходом мы рассмотрим такие ключевые аспекты темы, как ценность свободы в правовом сознании россиян и идеи равенства и справедливости в системе ценностно-нормативных ориентаций российского общества. Завершит главу, анализ готовности населения к активному участию в создании новой системы правовых отношений.

 

1. Состояние исследования проблемы ценностно-правовых ориентаций российского общества

Исследование проблематики ценностно-правовых ориентаций современного российского общества существенно усложняется тем обстоятельством, что исходная база такого анализа - ценностная система советского общества - во многом является «черным ящиком». В течение долгого времени советское обществоведение в силу его идеологизированности и жесткой привязанности к потребностям административно-командной системы не могло дать объективный анализ реальных общественных отношений и состояния общественного сознания. Поэтому после слома административно-командной системы ни социология права, ни общая социология были не способны ответить на поставленные жизнью столь вопросы: какие глубинные процессы трансформации ценностных социально-правовых ориентаций происходят при смене общественного строя, как отражается на массовом правовом сознании ломка прежних ценностей и идеалов, каковы могут быть тенденции развития ценностно-нормативной структуры общества и т.д.

В преддверии перестройки бывший руководитель КГБ, а затем Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В.Андропов (человек, весьма информированный о тех сторонах жизни нашего общества, которые оставались «за кадром» для большинства его членов) сказал, что «мы не знаем общества, в котором живем». В наибольшей мере эта фраза относилась, пожалуй, именно к состоянию массового сознания советского общества, которое никогда не было предметом неидеологизированного научного анализа. Революционные потрясения в начале века, гражданская война и последовавшие за ними десятилетия сталинского террора фактически уничтожили традиционных для России носителей нравственного начала - крестьянство и интеллигенцию - и привели к слому прежней ценностно-нормативной структуры общества. Несколько поколений советских людей были воспитаны в ситуации жесткого идеологического прессинга, направленного на формирование социалистической системы ценностей и идеалов. И можно с уверенностью сказать, что пресловутый «гомо советикус» - это не только идеологический ярлык западной пропаганды, а «новая общность людей - советский народ» - не просто один из фантомов советской идеологии. За этими словами стоял и стоит специфический тип личности, сложившийся за более чем семидесятилетнюю историю советской власти.

Каков он, что мы знаем о нем? Как это ни парадоксально, но знаем очень мало, меньше, чем о человеке, выросшем в системе прежних традиционных ценностей в обществе, где не были перекрыты практически все проявления социальной активности, идущие вразрез с официальной идеологией. Но каким именно образом официальная идеология трансформировалась в массовом сознании, как ее идеи и постулаты скрещивались с остатками прежних ценностных ориентаций и какие плоды принесло это скрещивание? Какие ценности и идеалы в реальности составляли нравственный стержень советского общества и что сохранилось от них в современном массовом сознании? Может ли общество отказаться от них и чем заполнится образующийся вакуум? Не имя ответов на такие вопросы, мы вступили на путь крутой ломки ценностно-нормативной системы общества. В этих условиях роль социологии массового сознания оказалась исключительно велика.

Не случайно, в первые же годы перестройки наблюдался настоящий бум опросов общественного мнения. Пытаясь хоть как-то выполнить огромный социальный заказ, выданный ей обществом, наша социология вынуждена была идти на заметное снижение научного уровня исследований503. Признавая справедливость этой критики, нельзя вместе с тем не отметить, что хорошо развитая в методическом отношении западная социология формировалась и оттачивала свои методы в совершенно иных условиях (при сложившемся институте общественного мнения и стабильной в целом политической ситуации) и на ином материале (главным образом - на изучении маркетинга и политического выбора). Наша же социология общественного сознания была вынуждена начать свою работу в условиях изменения основ существующего строя и связанного с этим распада прежних социальных связей и структур, ломки ценностно-нормативных ориентаций общества. Таким образом, она оказалась перед необходимостью форсированного решения сложнейших задач по выработке методологии исследований общественного сознания по сложным и актуальным проблемам, вставшим перед обществом в переломный момент его развития.

Помимо решения общеметодологических проблем отечественной социологии пришлось преодолевать и трудности, связанные с невозможностью формирования достаточно представительной общесоюзной, а затем и общероссийской выборки в условиях кризиса Федерации и обострения межнациональной напряженности, с нехваткой квалифицированных специалистов, со слабой технической базой, неразвитостью сети социологических центров и служб и т. п. Но пожалуй главная проблема, с которой столкнулись исследователи общественного мнения, была общей для всего нашего обществоведения. Это - теоретический вакуум, в котором оказалась отечественная наука, отказавшаяся от прежнего идеологизированного представления о социализме и его роли в развитии мировой цивилизации и не выработавшая еще нового концептуального видения российского общества и перспектив его преобразования. Фудаментальная непроясненность ключевых вопросов - кто мы и куда мы идем, какое общество мы в свое время построили и во что собираемся сейчас его перестраивать, какие социальные барьеры встают на этом пути - в наибольшей мере отражается на исследовании ценностных ориентаций общества и на социологии общественного мнения в целом.

Правда, подобная ситуация утраты прежних теоретико-методологических ориентиров при отсутствии новых больших идей и концепций в настоящее время характерна и для всей мировой социологической науки. В социологии, которая, по мнению западных авторов, в течение долгого времени без соблюдения меры опиралась на традиции девятнадцатого века при изучении века двадцатого, в настоящее время наблюдается кризис теоретической мысли. Суть его заключается в том, что классические социологические теории прошлого (К.Маркса, М.Вебера, Э.Дюркгейма и др.), описывающие каждая под своим углом зрения функционирование западного промышленного общества, оказываются, по мнению большинства исследователей, неадекватными сегодняшним культурным реалиям информационого общества, в котором уже «не труд, а информация рассматриваются в качестве систематизирующего фактора»504.

Однако в отечественной социологии массового сознания, которой приходится работать в условиях коренного изменения всех прежних представлений и пересмотра прежних научных подходов, этот теоретический кризис ощущается особенно остро. Не имея авторитетных теоретико-методологических ориентиров для осмысления современных социальных реалий, социологи зачастую склонны руководствоваться в первую очередь собственными политическими симпатиями и антипатиями. Именно концептуальный вакуум является главной причиной известной политизированности современной отечественной социологии и прежде всего - исследований общественного сознания. Эта политизированность ведет к значительно большим искажениям информации о состоянии массового сознания (и прежде всего о его ценностно-идеологических характеристиках), чем недостатки и неточности технико-методического характера. По мере наблюдавшегося в течение всего последнего десятилетия идеологического размежевания российского общества социология все больше становилась заложницей тех или иных политических сил, которые использовали и продолжают использовать данные исследований как орудие в своей политико-идеологической борьбе.

Совокупность названных обстоятельств, к сожалению, не позволила отечественным социологам своевременно восполнить отсутствие научного социологического знания о глубинных ценностно-нормативных составляющих массового сознания советского общества. Несмотря на то, что в первые годы перестройки были открыты для критики и научного анализа практически все сферы государственной и общественной жизни, отечественная социология упустила возможность исследовать ценностно-нормативную структуру советского общества в тот момент, когда она еще не претерпела существенных изменений. В этот период среди социологов весьма распространенными были упрощенные представления том, что социалистический режим держался главным образом на «всеобщем страхе» и «слепой вере»505. При этом менталитет советского общества, как справедливо замечает А.И.Редель, зачастую бездумно и безответственно сводился лишь к рабской покорности, эгалитаризму, приспособлению к тоталитаризму, имперским амбициям, гражданскому инфантилизму, авторитаристским склонностям и т.п.506

Между тем, с позиций неидеологизированного анализа должно быть достаточно очевидно, что в советский период были какие-то структуры в массовом сознании, которые не только служили опорой режиму, но и изначально способствовали такому направлению развития. Нельзя же рассматривать исторический процесс как цепь трагических случайностей, результат действия отдельных фанатиков или просто преступников. Сводить ценностный мир нескольких поколений только к навязанным извне идеологическим штампам и страху перед власть предержащими и ограничивать его уродливыми рамками «совковой ментальности» - значит слишком оглуплять и занижать свой народ. Мы не можем не признать, что именно в наиболее страшные периоды истории советского общества массы жили высокой и бескорыстной устремленностью в будущее, во имя которого приносились и многими оправдывались огромные жертвы. И как бы мы ни относились к этим периодам с позиций нынешнего сравнительно благополучного времени, нельзя не признать, что эта устремленность давала импульс к высвобождению большой социальной энергии.

С точки зрения современных задач реформирования общественных отношений важно понять, какова была роль народных масс в деле создания советского строя и поддержания его функционирования, какие ценности и идеалы составляли нравственный стержень и основу правового сознания общества в те годы. Ведь несомненно, что в массовом сознании должны были быть какие-то опорные (коренящиеся в основах народного менталитета) ориентиры, ценности и цели, которые не умещались в узкие рамки идеологических клише. Что сохранилось от них в современном массовом сознании? Может ли общество отказаться от этого и чем заполнится образующийся вакуум?

Не получив в свое время ответы на эти вопросы, отечественное обществоведение не имеет сейчас важных ориентиров и критериев, необходимых для понимания специфики современного состояния и перспектив развития общественного сознания и общественных отношений.

Здесь не просто в часто упоминаемой инерционности ценностно-нормативной системы, ее устойчивости к внешним воздействиям, неподатливости к изменениям. На самом деле изменения (причем, существенные изменения) прежней «советской» системы ценностей и норм сейчас, конечно же, происходят. Однако процесс этих изменений, часто поверхностно характеризующийся словами «ломка прежней системы ценностей», носит более сложный характер. По мнению такого авторитетного специалиста в данном вопросе, как Т.Парсонс, формирование новой ценностно-нормативной системы общества в целом и каждой отдельной личности происходит таким образом, что новые элементы этой системы являются более обобщенными, чем замещенные ими. Таким образом, новая система ценностей не альтернативна, не противоположна старой, а более общая по отношению к ней и включает в себя старые ценности как частный случай507. Поэтому без знания прежней системы ценностей нельзя достаточно глубоко понять то, что формируется сейчас на ее основе.

Упрощенное представление о природе и объективно-исторических основах формирования ценностного механизма предопределило недооценку социологами регулятивной роли ценностно-нормативной системы общества и как следствие этого - преимущественную ориентацию отечественной социологии на такую модель взаимоотношения власти и общества, при которой позиция общества, выраженная в общественном мнении, выступает главным образом как ограничивающий фактор. Считалось, что в периоды социальной нестабильности, когда ценностно-нормативная система общества претерпевает существенные изменения, а отражающее ее общественное мнение возбуждено и крайне неустойчиво, изучать позиции общества, выраженные в общественном мнении, надо лишь для того, чтобы учитывать их при определении степени  лояльности масс по отношению к деятельности властей, «как ограничивающий фактор, который надо знать, чтобы убеждать, воспитывать, избегать взрывов». В такие моменты гораздо важнее, считают сторонники данной позиции, «наличие компетентных людей, способных принимать квалифицированные решения»508. Поэтому многочисленные исследования массового сознания того времени, как правило, фиксировали лишь его внешний срез - общественные настроения, социально-психологическую атмосферу общества, степень социальной напряженности, рейтинги политических лидеров, партий и т.п.

Однако мы уже имели опыт пребывания у власти «компетентных людей», занимавшихся «убеждением и воспитанием граждан» вместо того, чтобы считаться с их позициями и ценностными ориентациями. Сохраняя сам принцип такого подхода, мы не гарантированы и от возврата прежних методов «убеждения и воспитания». Эта популярная до сих пор среди целого ряда отечественных социологов, политологов и политиков модель отношения органов власти к мнениям, позициям и ценностям общества, по сути дела, мало чем отличается от того, что мы имели в советский период. Разница лишь в том, что если раньше власть просто игнорировала те ценностные установки общества, которые не вписывались в официальную идеологию, то сейчас нам предлагают рассматривать ценностно-нормативные и иные ориентации общества в качестве ограничения, которое непросвещенное общество накладывает на деятельность властей по его облагораживанию.

Такой пренебрежительно-упрощенный подход к общественному сознанию, приводящий к недооценке роли корневых ценностей и специфики народного менталитета как факторов осуществляемых преобразований, до сих пор остается весьма распространенным в реформаторском крыле политиков и экспертов. Это лишает властные структуры надлежащей опоры на ценностно-интеллектуальный потенциал общества, на то, что обычно называется здравым смыслом народа и резюмирует в себе опорные для массового сознания ценностно-нормативные ориентации. Ведь как бы ни было возбуждено и неустойчиво общественное мнение, за ним всегда стоят объективные потребности общественной жизни. Зачастую эти потребности могут быть неосознаваемы носителями общественного мнения, представлены в суждениях общественного мнения в завуалированном и просто искаженном виде. Однако если за изменчивыми и внешне противоречивыми высказываниями и оценками общественного мнения исследователям удастся увидеть пульсацию жизненных интересов, их коллизии, совпадения и пересечения, выявить на этой основе опорные ценностно-нормативные ориентации населения, то они получат информацию, которая необходима для эффективного управления страной в соответствии с потребностями общественного развития. Такая информация о массовом сознании должна быть для органов власти не «ограничивающим фактором», который они стремятся нейтрализовать путем убеждения и воспитания населения (хотя, разумеется, есть и такая проблема, как просвещение общественного мнения), а индикатором объективных социальных потребностей, которые необходимо знать и учитывать.

Надо признать, что отечественная социология в последние годы в целом далеко продвинулась в понимании роли и значения ценностно-нормативных ориентаций населения как фактора, способного существенным образом влиять на трансформационные процессы, которые переживает сейчас российское общество. По мере осознания социологами этого обстоятельства акценты исследовательского интереса заметно смещались в сторону изучения более глубинных ценностно-нормативных составляющих общественного сознания. Появилась целая серия серьезных монографических исследований, в которых в той или иной мере освещается проблематика ценностно-нормативных ориентаций современного российского общества, в том числе и его правовых ценностей509.

2. Ценность свободы в правовом сознании россиян

В своем понимании высокого значения свободы как одной из важнейших социальных ценностей современное российское общество уже мало чем отличается от обществ развитых западных демократий. Так, сопоставление данных, полученных в ходе опроса «Балкон 2000» с результатами, полученными Российским независимым институтом социальных и национальных проблем (РНИСиНП) показало, что 98% россиян и 96% граждан Германии положительно оценивают свободу, то есть считают ее важной социальной ценностью. Для сравнения заметим, что по другим проверяемым параметрам социологи фиксируют заметные различия: например, положительно оценили такую ценность, как совесть 96% россиян и 78% немцев; гордость - 94% россиян и 62% немцев; сострадание - 92% россиян и 51% немцев и т.д.510. Правда при этом, скорее всего граждане этих двух стран вкладывают отнюдь не одинаковый смысл в слово «свобода». Для понимания различий в трактовке данного понятия и прежде всего особенностей российского осмысления категории свободы требуются серьезные эмпирические исследования процессов и результатов освоения массовым сознанием россиян понятия свободы.

Несмотря на то, что отечественные социологи в последнее время охотно оперируют данным понятием и включают его в опросы общественного мнения, проблема свободы как реального социального феномена, место и значение свободы в структуре ценностно-нормативного сознания современного российского общества все еще остаются мало исследованными. Определенную роль здесь, несомненно, сыграла распространенность в социологической науке утверждений о принципиальной непознаваемости свободы, выраженного в частности американским социологом Л.Бергером, считающим, что «научные методы в такой же мере не способны раскрыть, какой должна быть хорошая жизнь, в какой они не способны овладеть проблемой свободы как эмпирического феномена»511.

С подобным агностицизмом трудно согласиться. Ведь это значит признать беспомощность науки в познании одной из основных характеристик общественной жизни и человеческого бытия. Очевидно, что отрицание познаваемости свободы (в том числе и средствами социологии) лишает ее рационального смысла. Такая мистическая «свобода» не только не познаваема, но и не подвластна людям, не управляема и не контролируема. Между тем ясно, что в реальной действительности свобода находит свое практическое воплощение в определенных формах, нормах и процедурах общественной и государственно-правовой жизни, в способах взаимоотношений людей, в их статусах и т.д. Ведь в социальной жизни свобода значима не как нечто мистическое, некий недосягаемый идеал, лишенный реальных, верифицируемых свойств и характеристик, а, напротив, как определенный тип отношений, реализуемых в соответствующей форме государственного устройства (с характерными для нее системой парламентаризма, разделением властей, демократическими выборами и т.п.), в социальных институтах (таких как собственность, общественное мнение, политический плюрализм и т.п.), в господстве правопорядка, верховенстве правового закона и т.д. Резюмируя, можно сказать, что свобода в общественной жизни представлена в правовых формах. Именно в этом смысле Гегель отмечал, что «система права есть царство реализованной свободы»512.

Представления о непознаваемости феномена свободы эмпирическими методами до сих пор настолько распространены в отечественной социологии, что авторы, рискнувшие обратиться к этой теме, вынуждены оправдываться и доказывать правомерность такой постановки проблемы. Так, например, М.А.Шабанова, осуществившая очень интересное и глубокое социологическое исследование эмпирических проявлений свободы в современных условиях трансформирующегося российского общества, с сожалением замечает, что «проблема свободы нередко выталкивалась из социологического знания и до сих пор игнорируется некоторыми научными традициями»513. Обобщая выявленные в ходе своего исследования представления о свободе, существующие среди российского населения, она считает необходимым подчеркнуть, что «... несмотря на различия в данных определениях свободы, большинство населения при этом исходило из реального жизненного пространства, а не выносило феномен свободы за пределы этого пространства как нечто неземное, абстрактное, отдаленное. Это еще раз подтверждает возможность и правомерность социологической перспективы изучения свободы»514.

Другое распространенное среди социологов заблуждение относительно природы свободы как социального феномена связано с отождествлением свободы с ее прямым антиподом - произволом. Влияние подобных представлений сказалось, в частности, на трактовке категории свободы известным отечественным социологом Б.А.Грушиным, который одним из первых в нашей социологической науке обратился к этой теме в период перестройки. В самом начале своего в целом интересного и оригинального исследования автор заявил о намерении «вести разговор исключительно на философском уровне рассмотрения предмета, не сбиваясь на позиции политиков, идеологов, юристов, журналистов и т.д.»515. Такое перечисление юристов в одном ряду с идеологами, журналистами и политиками не может не вызвать настороженность читателя, знакомого с идеями философии права. Ведь история философского исследования проблемы свободы свидетельствует о том, что философский анализ данной темы возможет именно как философско-правовой анализ, поскольку право - это единственно возможная форма реализации свободы в общественных отношениях.

Игнорирование автором опыта и научной традиции философии права привело его не только к смешению таких противоположных по своей сути понятий, как свобода и произвол, но и к прямой подмене свободы произволом. Сама по себе предложенная Б.А.Грушиным трактовка свободы как возможности субъектом реализовать свое «Я» не вызывала бы возражений, если бы речь шла о правовых формах реализации этой свободы. Однако отвечая на вопрос о формах осуществления свободы, он говорит отнюдь не о праве, а о какой-то борьбе всех против всех, когда стремление одних людей к самореализации осуществляется в борьбе с аналогичными стремлениями других людей. «Поскольку..., - пишет он, - мы имеем дело с миром, где свобода по определению относительна, сопряжена с несвободой, все формы реализации осуществления свободы тут, естественно, неизменно связаны с борьбой...»516. Свобода таким образом предстает здесь как некая равнодействующая различных произволов, каждый раз стихийно устанавливаемая фактическим соотношением сил. Но в том то и дело, что в человеческом обществе эта равнодействующая не ищется каждый раз заново, посредством борьбы и насилия. Общество не было бы равновесной и устойчивой системой, если бы люди все свои расхождения в интересах решали бы силой, если бы они не шали такую стабильную, общую для всех форму ограничения произвола или (что то же самое) форму реализации свободы, какой является право.

Для российского общества, которое практически не имевшего позитивного исторического опыта права как свободы, в массовом сознании которого традиционно доминировали, с одной стороны, установки на авторитарно-тоталитарное бесправие, а с другой - идеалы анархистской вольницы, всего несколько лет развития без прежнего тоталитарного прессинга в условиях пусть весьма неразвитой, далеко не полной, но уже вполне реальной правовой свободы стали весьма эффективной школой формирования правового сознания населения, основанного на понимании внутренней взаимосвязи права и свободы. Как показали результаты исследования «Правовая культура избирателей и доверие к институтам избирательной системы различных уровней»517, проведенного в преддверии президентских выборов 1996 года, подавляющее большинство респондентов уже в тот период демонстрировало понимание правовой природы такого социального феномена, как свобода. Так, выбирая из двух предложенных в анкете альтернатив, 67% опрошенных ответили, что свобода - это возможность действовать в рамках устойчивого правопорядка и лишь 21% считали, что свобода - возможность действовать по личному усмотрению. Такое соотношение ответов можно считать неожиданно зрелым. Очевидно, что здесь сказалось осмысление населением своего большого негативного опыта жизни в условиях произвола властей и ярко проявилась способность россиян к осмысленному отношению к жизни (что в значительной мере является результатом общедоступности качественного образования в советский период и достигнутого благодаря этому высокого уровня образования во всех слоях общества).

Понимание значительной частью населения сути и ценности свободы достаточно наглядно подтверждается и ответами респондентов в рамках этого же исследования на вопрос о том, что является для них наиболее значимым в свободе (можно было отметить лишь одну позицию):

- свобода слова - 18,2%;

- свобода предпринимательской деятельности - 9,1%;

- свободные выборы органов власти - 18,2%;

- свобода собственности - 17,2%;

- свобода выезжать за границу - 2,3%;

- возможность по своему усмотрению вступать или не вступать в политические партии - 2,8%;

- свобода выбирать место жительства - 5,9%;

- другое - 0,1%.

Весьма показательно, что значительная часть населения четко выделила главные формы проявления свободы в общественной жизни. Три «кита» демократических реформ - свобода в политической сфере (представленная прежде всего свободными выборами), свобода в гражданском обществе (свобода собственности) и свобода слова как необходимое условие того и другого - набрали практически равное число приверженцев, в сумме своей составляющих большинство (54%) опрошенных.

К выводу о понимании населением взаимосвязи права и свободы приводят также данные, полученные М.А.Шабановой. «...Когда респондентов просили выбрать близкое им суждение о соотношении свободы и законности, - пишет она, - абсолютное большинство (70%) свободу как возможность делать то, что хочу ограничили ... условием «если это не запрещено общими для всех законами, нравятся они мне или нет». И только 10% в городе (и 19% в селе) открыто признали, что не собираются оглядываться на законы, которые тоже пишутся в чьих-то интересах, «до которых мне нет дела»518. При этом свободу как возможность поступать по своему усмотрению, по своей воле трактуют лишь 28% опрощенных519.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что лишь небольшая часть респондентов (7%), описывая понятие «свобода», используют такие термины, как «самостоятельность», «инициатива», «выбор», «ответственность» и т.д. Свободный человек, в оценке данной группы респондентов, - это тот, кто может самостоятельно решать свои проблемы; имеет право выбора; может сам планировать свое будущее, рассчитывая только на свои силы; исключительно по своей инициативе делает то, что хочет; осознанно совершает свои поступки, отдавая себе полный отчет в совершенном; независим в своих суждениях, оценках, имеет свое мнение, даже если оно отличается от общепризнанного и т.п. И уж совсем немногие (3%), поднимая свое представление о свободе до возможности самореализации, отмечали, что человек в их понимании свободен только тогда, когда может реализовать свои способности; имеет возможность реализовать себя как личность; способен реализовать свое жизненное предназначение; занят тем, что его больше всего увлекает; у него есть свобода выбора и способность реализовать себя во всех смыслах этого слова; он не боится и способен выражать свои мысли и чувства; стремится реализовать себя520.

Если проанализировать эти данные в терминах «свобода от» и «свобода для» и посмотреть, как соотносятся в процентном отношении люди, исповедующие «свободу от» (то есть «не желающие вписываться в рамки общественных норм, традиций и установлений»), и люди, для кого свобода - это «свобода для» (то есть свобода для творчества «как основного стрежня человеческой жизни»)521, то картина российского общества будет выглядеть отнюдь не столь обнадеживающе, как при анализе приведенных выше данных о приверженности населения идее правовой свободы. На 28% анархистов-разрушителей, трактующих свободу как волю, то есть как свой личный произвол приходится всего лишь 10% тех, кого с натяжкой можно назвать творцами-созидателями, чего явно недостаточно для того, чтобы направить вектор развития российского общества в сторону западных ценностей либерализма и индивидуальной свободы.

Эти данные (наряду с иной аналогичной социологической информацией) подтверждают, по мнению М.А.Шабановой, выдвинутую ею гипотезу о том, что провозглашенный реформаторами курс на движение российского общества к западной институционально-правовой свободе как к «свободе для», то есть к свободе, направленной на творческое индивидуапьное развитие, весьма слабо коррелирует с пониманием смысла и ценности свободы, укорененном в российском менталитете и прежде всего в массовом сознании российской провинции. Проведенное М.А.Шабановой исследование показало, что для российского населения (напомню, что речь идет только о российской провинции) гораздо больше значение имеют такие элементы индивидуальной свободы, как стабильность жизни и уверенность в завтрашнем дне, наличие работы и своевременное получение заработной платы, бесплатное образование и медицинское обслуживание и т.п. «Образ личной свободы, - отмечает этот же автор в другой своей работе, - сегодня чаще связывается с пространством социально-экономическим, чем с политическим или сугубо правовым»522.


Такое положение дел обусловлено, по ее мнению, не столько особенностями российского менталитета (на что любят ссылаться противники либеральных преобразований российского общества), сколько фактической невозможностью для людей на данном этапе реализовать новые для них права и свободы западного образца. Показательно, например, что такое значимое для довольно большой группы населения (38% в городе и 16% в селе) право, как свободный выезд за границу и возможность беспрепятственно возвращаться обратно, в нынешней ситуации девальвировано тем обстоятельством, что «многие потеряли куда более актуальное право свободно перемещаться по территории своей страны и даже ту ограниченную свободу выбора места жительства, которую они имели при административно-командной системе»523. Ведь если 48% опрошенных говорят, что сегодня главное для них - это выживание, что они с трудом удовлетворяют даже минимальные потребности, а до жизненного уровня, который был до реформ, им пока далеко524, то совершенно очевидно, то для этой категории населения общедемократические права и свободы имеют второстепенное значение.

Другие исследования, проведенные в масштабах уже всей страны, также показывают, что население, обремененное тяготами реформ, в массе своей не чувствует себя более свободным, чем прежде. Так, отвечая на вопрос Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) «Какие чувства окрепли у Вас за последние годы?», люди поставили чувство свободы лишь на десятое место, при этом его отметили только 6,7% опрошенных. В целом же ответы распределились следующим образом:

- усталость, безразличие - 38%;

- обида - 28,7%;

- отчаяние - 26,7%;

- надежда - 23,8%;

- растерянность - 20,4%;

- страх - 17,8%;

- ожесточение, агрессивность - 12,5 %;

- одиночество - 10,3%;

- чувство собственного достоинства - 8,3%;

- чувство свободы - 6,7%;

- уверенность в завтрашнем дне - 5,7%;

- ответственность за происходящее в стране – 4,8%;

- гордость за свой народ – 3,2;.

- зависть - 1,8%;

- затруднились ответить – 5,2%.

На этом фоне весьма обнадеживающим выглядит то обстоятельство, что несмотря на фиксируемые социологами разочарованность и безразличие, а также вынужденную ориентацию большинства населения на ценности социально-экономического характера, многочисленные группы респондентов тем не менее не готовы отказаться от провозглашенных в ходе реформ «новых» прав и свобод, даже если они пока не могут ими воспользоваться. Так, только 11% горожан заявили, что их вполне устраивали прежние права и никакие из новых прав им не нужны525. Другие исследования массового сознания российского общества также показывают высокую степень заинтересованности населения в либеральных правовых ценностях.

В частности, отношение наших граждан к такой правовой ценности, как свободные демократические выборы, характеризуется достаточно высокой степенью серьезности и ответственности. По данным упомянутого выше исследования «Правовая культура избирателей...», проведенного в преддверии президентских выборов 1996 года, лишь 5% населения полностью одобряли отказ от участия в выборах как способ добиться изменений в политике, а отчасти одобряли - 12,5%. При этом более трети однозначно не признавали такой способ влияния на политическую линию властей и подавляющее большинство (72%) не одобряли его в основном. Вполне зрелая гражданская позиция большинства активных избирателей прослеживается и в ответах на вопрос о мотивах их участия в выборах в Государственную Думу в декабре 1995 года. На первом месте среди обозначенных в анкете мотивов были отмечены следующие (процент указан по отношению к числу принявших участие в выборах):

- пришел по привычке - 7,3%;

- исполнил свой гражданский долг - 42,6%;

- не хотел, чтобы другие за меня решали, кому быть у власти -23,0%;

- чтобы лично поддержать своего кандидата, партию - 19,2%;

- чтобы проголосовать против партий и кандидатов, которые, по моему мнению, не должны быть у власти - 6,2%;

- пришел просто так, за кампанию - 1,0%;

- затрудняюсь ответить - 0,8%.

При анализе мотивов электорального поведения населения обращает на себя внимание заметный перевес интересов общезначимого характера над частными (личными, групповыми, региональными и местными) интересами. Так, отвечая на вопрос, чем они руководствовались при выборе того или иного кандидата, почти 45% активных избирателей ответили, что ориентировались на то, что этот человек может сделать для России, и лишь треть из них в первую очередь исходили из того, что кандидат может сделать для таких людей, как они. Причем, ориентация на общие интересы заметно превалирует над всеми иными мотивами выбора.

Cамо по себе выявленное соотношение ориентаций на общее и личное благо (45% к 35%) можно считать достаточно взвешенным для страны с тоталитарным прошлым и традиционным доминированием коллективного начала, которая совсем недавно вступила на путь формирования либеральных ценностей личной свободы и понимания личного блага как составного момента блага всех. Дело в том, что существенный перевес общих интересов над частными в структуре массового сознания - одна из основных составляющих его тоталитарной ориентации (ведь сущностной характеристикой тоталитаризма как раз и является всеобъемлющее доминирование общего над частным). В отличие от этого в массовом сознании с явно выраженной демократически-правовой ориентацией, личное и публичное начала должны находиться в гармоничном, сбалансированном сочетании. Противоречие между ними «снимается» здесь, благодаря пониманию людьми своего частного интереса как одного из моментов всеобщего, согласованного в рамках этого всеобщего с другими частными интересами. Именно в таком согласовании суть либерально-демократической концепции общей воли и общего блага. Таким образом, применительно к нашей ситуации зафиксированный в исследовании относительно небольшой перевес общих интересов над частными (личными и групповыми) следует интерпретировать как показатель освобождения массового сознания от тоталитарных оков. Более того, этот перевес даже может в какой-то мере рассматриваться как позитивный, стабилизирующий фактор, удерживающий наше неразвитое гражданское общество от дальнейшей корпоративизации, регионализации и скатывания к борьбе между различными групповыми интересами.

Готовность большинства россиян к восприятию и интернализации либеральных правовых ценностей нередко оспаривается ссылками на возрастающую в массовом сознании тягу к «сильной руке», к идеям авторитаризма и т.д. На мой взгляд, распространенный тезис об авторитарности массового сознания россиян зачастую основывается на недостаточно корректных посылках и не учитывает специфику как современного российского правосознания, так и фактически складывающуюся в стране ситуацию. Характерно в этом плане одно из исследований ВЦИОМ, в ходе которого была предпринята попытка количественной оценки степени авторитарности современного массового сознания россиян с помощью соотношения числа «авторитарных» и «неавторитарных» ответов на вопросы526. Показателями авторитарности, по мнению авторов, служили суждения респондентов типа: «России следует стремиться к роли великой державы»; «отношения между Россией и Западом всегда будут строиться на недоверии» (альтернатива – «эти отношения могут быть по-настоящему дружественными») и т.п. И признание необходимости для России сохранения ее статуса великой державы и понимание того, что нормальные взаимоотношения между государствами строятся не на дружбе (в данном случае слово «дружба» - лишь образное выражение, иносказание), а на интересе, что всегда предполагает момент недоверия, а также иные подобные суждения - это показатель не авторитарности массового сознания, а здравого смысла и исторической памяти народа. Некорректной представляется и трактовка в качестве показателя авторитарности утверждения, что в отношениях между людьми человеку следует стремиться быть нужным людям (альтернатива – «быть независимым»). На самом деле только независимый человек может быть наиболее полезным и нужным обществу, а естественное для человека как социального существа, стремление быть нужным людям свидетельствует не о его зависимости от коллектива (как полагают авторы), а о его нормальной социализации.

В социологических исследованиях часто используется и такой показатель авторитарности, как степень готовности населения поступиться правами и свободами человека для сохранения порядка в стране, гарантирующего личную безопасность. Например, по данным исследования, проведенного РНИСиНП в конце 1998 года, при выборе из двух альтернативных ситуаций - полная демократия при слабых гарантиях личной безопасности или твердая власть при полной гарантии личной безопасности - первую ситуацию выбрали 10,5%, вторую - 58,7% россиян и 30,8% затруднились ответить. Но и эти данные можно трактовать в пользу тезиса об авторитарных наклонностей россиян лишь при самой поверхностной их интерпретации, не учитывающей катастрофическое положение в стране с обеспечением личной безопасности людей. Полагаю, следует согласиться с авторами исследования, считающими удивительным здесь «не то, что 58,7% выбрали безопасность, а то, что остальные 41,3% ее не выбрали527». Это значит, что для половины населения страны демократия - жизненно важная ценность, которая по своей значимости сопоставима с базовой потребностью человека в обеспечении его личной безопасности.

Другие исследования приводят их авторов к еще более категоричным выводам. Так, Г.Г.Дилигенский утверждает, что «в основной своей массе российское общество отвергает принципы политического авторитаризма528, что однако, по его мнению, еще не свидетельствует о наличии у общества иммунитета к авторитарным тенденциям. Об устойчивом иммунитете к авторитаризму можно будет говорить лишь тогда, когда опорные ценности правовой демократии (такие, как свобода, права человека, демократические выборы, правовое государство, защита прав меньшинства, политический плюрализм и многопартийность и т.д.,) прочно укоренятся в массовом сознании россиян. Исследуя отношение россиян к демократии, Г.Г.Дилигенский он приходит к выводу, что доля людей, желающих демократического будущего для своей страны, образует относительное большинство во всех социальных и демографических группах населения.

Однако для значительной части россиян демократия является не столько осмысленной либерально-правовой ценностью, сколько неким весьма туманным идеалом, символом «хорошего» общества. Особенность российского понимания демократии, как отмечает Г.Г.Дилигенский, связано с «весьма незначительным местом, которое - в противоречии с буквальным значением слова «демократия» - занимают в нем отношения власти»529. Социологи ВЦИОМ также подчеркивают то обстоятельство, что «самый стандартный, “школьный” признак демократии - выборность властей - привлекает довольно мало внимания респондентов530. Можно сказать, что для россиян характерно понимание демократии не как формы организации государственной власти (что, собственно, и составляет сущность данного феномена), а скорее как формы свободы от государства. Очевидно, что такая особенность российского менталитета коренится в политической истории страны с характерным для ее отчуждением народа от государства, его скептическим отношением к власти и нежеланием связывать с этой властью какие-то позитивные ожидания.

Историческим опытом большевизма обусловлена и укорененность в массовом сознании антилиберальных представлений о демократии лишь как власти большинства. Давление на массовое сознание прошлых мышления прослеживается, прежде всего в отношении населения к такой ключевой проблеме либерально-правовой демократии, как права меньшинства. На вопрос, чьи права важнее (права большинства, меньшинства или те и другие в той или иной комбинации), более трети респондентов (34,4%) ответили, что важнее права большинства. Хотя большая часть респондентов (52%) все-таки высказалась за учет того и другого, пренебрежение правами меньшинства третьей частью респондентов - это слишком большая цифра для страны с обилием социальных конфликтов, затрагивающих права и интересы различного рода социальных, национальных и т.п. меньшинств. Показательно, что по данным РНИСиНП практически половина россиян убеждены а в том, что «государство обязано выступать гарантом интересов именно общества, а не личности»531.

Правда, надо иметь в виду, что со времени перестройки наше общество в отношении признания и защиты прав меньшинств значительно продвинулось в сторону более либеральной позиции. Так, в одном из опросов, проведенных ВЦИОМ по итогам работы первого Съезда народных депутатов СССР, ответы на вопрос «В каком случае решения могут быть наилучшими: когда они совпадают с позицией большинства или когда они учитывают позицию меньшинства?» распределились следующим образом: 54% считали, что наилучшие решения должны совпадать с мнением большинства и лишь 32% признали необходимость учета позиции меньшинства532. Подобное пренебрежение правами и интересами меньшинства фиксировали в тот период и иные социологические исследования533.

Развитие событий в стране после первого Съезда выдвинуло проблему прав меньшинства (прежде всего национальных) на авансцену социально-политической жизни. С тех пор наше общество, вынужденное по ходу преобразований учиться искать согласованные решения спорных проблем на основе учета прав и интересов всех конфликтующих сторон, прошло большой путь либерализации социально-политической жизни. Однако укоренившийся прежде в массовом сознании советского общества стереотип сведения демократии лишь к власти большинства все еще очень силен. Поэтому просветительская и пропагандистская работа в данном направлении является одним из важных резервов повышения политико-правовой культуры российского населения.

В целом же, обобщая приведенные социологические данные, полученные различными исследовательскими коллективами, можно сказать, что процесс освоения российским общественным сознанием комплекса либеральных демократических ценностей, в которых находит свое выражение свобода как универсальная социальная ценность, уже набрал хорошие обороты и вполне способен преодолеть давление на массовое сознание прошлого исторического опыта, и неизбежное разочарование населения практикой реформ. Однако для этого необходимы серьезные усилия со стороны государства, направленные, на более полный учет в процессе реформ тех социальных ожиданий, в которых резюмируется понимание свободы современным российским обществом, и на защиту прав и свобод человека. В противном случае, как справедливо отмечает М.А.Шабанова, «при сохранении существующих условий ценностно-деятельностный потенциал для интернализации новых прав (сейчас он еще имеется) так и останется нереализованным, а потенциал для роста самостоятельности, если и реализуется, то, вероятнее всего, в неправовом социальном пространстве»534.

 

3. Идея равенства и справедливости в системе ценностно-нормативных ориентаций российского общества

В основе любого общественного устройства лежит та или иная идея справедливости, разделяемая большинством населения. Она составляет нравственный стержень общества, опору его ценностно-нормативной системы и правопорядка, фундамент, на котором строится общественное согласие. Российскому обществу вообще традиционно свойственны искания правды и справедливости. И есть все основания утверждать, что эта фундаментальная потребность российского общества была проигнорирована при реформировании общественных (и прежде всего - экономических) отношений.

Об ущемленном чувстве социальной справедливости у значительной части населения устойчиво свидетельствуют исследования, проводимые различными социологическими центрами на протяжении всего постперестроечного периода. Так, по данным Российского независимого института социальных и национальных проблем (РНИСиНП), доминантами психоэмоционального состояния россиян в конце 1995 года были чувство стыда и ощущение несправедливости всего происходящего535. В ходе исследования, проведенного Институтом социально-политических исследований РАН (ИСПИ РАН) в начале 1995 года, респонденты, отвечая на вопрос о том, какие идеи могли бы лечь в основу политики возрождения России, на первое место поставили справедливости (44%), далее следовали права человека - 37% порядок - 36% и т.д. Любопытно, что на такую, казалось бы бесспорную, ценность, как мир, указали лишь 33% опрошенных, что, по-видимому, означает, что немалая часть населения готова поступиться миром ради справедливости536. Более поздние исследования подтверждают прежние выводы. По данным РНИСиНП, 1999 года, «три четверти россиян регулярно ощущали несправедливость всего происходящего в стране»537.

В настоящее время левые политические силы в России во всю эксплуатируют неудовлетворенную потребность людей в справедливом общественном устройстве. Что касается политиков правого толка, то им, к сожалению, пока не удалось найти такую идею справедливости, которая могла бы быть воспринята обществом с социалистическим прошлым. В идеологической политике представителей демократического, либерально-реформаторского направления четко просматривается стремление замалчивать значение для современного российского общества проблемы социальной справедливости. У лидеров демократических партий и движений (причем не только радикальных, но и умеренных) нет своей концепции социальной справедливости, которую они могли бы противопоставить ее коммунистической трактовке как распределительного (фактического) равенства. Более того, говорить о социальной справедливости считается в этой среде дурным тоном.

В наиболее концентрированном виде эту позицию выразил, как ни странно, Г. Явлинский, который в одном из своих публичных выступлений заявил буквально следующее: «Тезис о социальной справедливости - один из самых опасных политических тезисов, которые могут существовать. Множество раз доказано, что борьба за социальную справедливость кончается страшным делом. Раньше или позже. Поэтому на самом деле для нашей страны правильный тезис не о социальной справедливости, а о социальной приемлемости. Это тезис динамичный, который говорит о том, что на разных этапах, при разных условиях общество может соглашаться с теми или иными социальными издержками. Особенно в период реформ. Если мы вновь будем добиваться справедливости, понимая, что справедливости не существует и это знает каждый человек (просто не существует, потому что это абсолютно абстрактный тезис), то мы вновь будем подталкивать людей к постоянным столкновениям»538. Думается, что такую бездуховную и безнравственную позицию не примет никакое общество, а уж тем более российское.

Весьма показательна в этом плане и политическая платформа Союза правых сил, с которой правые шли на парламентские выборы 1999 года. В длинном (из двенадцати позиций) перечне продекларированных праволиберальных ценностей вообще отсутствует слово «справедливость». Перечень разделяемых ими ценностей авторы Манифеста начинают со следующих слов: «главная идея, которую мы отстаиваем, - это свобода, ... гарантированная демократией»539. Однако, говоря о свободе в контексте восхваления итогов приватизации, в результате которой две трети государственного имущества оказалось в руках незначительной части населения страны, идеологи СПС по существу имеют в виду свободу прежде всего этой богатой верхушки общества. Весьма показательно, что в условиях беспрецедентного разрыва в имущественном положении верхов общества и основной массы населения идеологи правых видят угрозу свободе в «избыточных социальных гарантиях». Проще говоря, смысл свободы в том, чтобы «бедные беднели, а богатые - богатели». Апологеты такой верхушечной свободы боятся даже слова «справедливость», поскольку их позиция никак не стыкуется с этим понятием, идеей и ценностью. И это в стране, где справедливость традиционно является в общественном сознании основной и ведущей ценностью.

О другой фундаментальной ценности - равенстве - идеологи СПС упоминают мельком, причем сводят эту ценность лишь к «равенству возможностей, которое гарантируется правом на образование и недопущением дискриминации граждан при осуществлении ими своих прав и свобод»540. Трактовка равенства возможностей лишь как права на образование (причем, судя по умолчанию, речь идет отнюдь не о бесплатном образовании) и равенства всех перед законом в ситуации уже сложившегося резкого разрыва в имущественном положении различных слоев населения полностью игнорирует основные социальные проблемы российского общества и выглядит по меньшей мере странной.

Декларируемая правыми свобода в таком явно усеченном виде (свобода без справедливости и без равенства) - это фактически привилегия для некоторых за счет всех остальных. Подобная позиция, вопреки декларациям о «демократической законности», противоречит смыслу и требованиям правовой формы свободы, когда «люди свободны в меру их равенства и равны в меру их свободы. Неправовая свобода, свобода без всеобщего масштаба и единой меры, так называемая «свобода» без равенства - это идеология элитарных привилегий, а так называемое «равенство» без свободы - идеология рабов и угнетенных масс (с требование иллюзорного «фактического равенства», подменой равенства уравниловкой и т.д.)»541.

Кстати, ценности свободы, равенства и справедливости также и в трактовке левых (КПРФ и иных левых партий) оказываются несогласованными со всеобщими требованиями права, правда, уже по другим мотивам и причинам.

Каждая из этих противоположных идеологических и партийно-политических группировок по-своему (в собственных социально-политических и партийных интересах) деформирует общеправовой смысл ценностей свободы и равенства и придает им односторонний, партийно-идеологический характер.

Уместно напомнить нашим праволиберальным политикам слова одного из наиболее авторитетных современных социальных философов либерального направления Ф.Хайека: “Три ценности, на которых стоит цивилизация...: мир, свобода и справедливость. ... Будучи самыми важными ценностями, они - все еще наименее гарантированные продукты цивилизации”542. Потребность людей в справедливости не только также естественна, как и потребность в свободе и в нормальных, упорядоченных взаимоотношениях в рамках социума, она по сути дела тождественна этим фундаментальным потребностям. Опытные политики хорошо понимают ключевое значение для общества идей социальной справедливости. В частности, М.Тэтчер в интервью газете “Аргументы и факты” подчеркнула: для того, чтобы люди могли поверить в себя, нужны две вещи - во-первых, торжество справедливости и, во-вторых, - здоровая валюта543. Практика российской экономической жизни весьма наглядно подтверждает правильность данного тезиса. Ведь именно нелигитимность формирующегося в стране общественного устройства, обусловленная его социальной несправедливостью, является в настоящее время главным фактором, провоцирующим бегство капитала из страны и подрывающим таким образом отечественную валюту.

Особую остроту проблема социальной справедливости приобрела в связи процессами приватизации прежней социалистической собственности. Именно на этом вопросе сфокусировано основное идеологические и социально-политическое напряжение, именно здесь столкнулись две взаимоисключающие концепции социальной справедливости, за каждой из которых стоят определенные социальные силы. Суть этих подходов можно обозначить так: 1) возвращение к господству государственной собственности и основанной на ней уравниловке и 2) продолжение нынешнего курса приватизации в интересах незначительной части общества. Очевидно, что ни одна из этих позиций не сможет объединить общество с социалистическим прошлым. Вспомним, что в свое время Б. Ельцин пришел к власти под лозунгом «Не собственность миллионеров, а миллионы собственников». Думается только такая идея, отвечающая представлениям общества о справедливости, способна обеспечить общественное согласие в стране.

Идеологи приватизации, осуществляемой в пользу немногих, либо вовсе игнорируют неудобную для них проблему социальной справедливости, либо, в лучшем случае, отделываются ссылками на принципиальную невозможность найти ее решение. Так, Е.Гайдар, в частности, пишет: «... на одну и ту же собственность всерьез претендуют - более того, считают свои права справедливыми и естественными - сразу несколько социальных групп: трудовые коллективы приватизируемых предприятий, их администрация, население, не занятое в приватизируемом секторе, местные власти, бывшие (досоциалистические) собственники. Отказ многим из этих групп в признании их прав ведет к параличу приватизационных процессов. Эти процессы неизбежно протекают в форме поиска социального компромисса, причем заранее известно, что результатом этого компромисса окажутся неудовлетворенными все его участники. Именно в области приватизации конфликт романтических иллюзий периода позднего социализма и жестких постсоциалистических реалий носит особенно болезненный характер»544.

Между тем, то обстоятельство, что представители названных социальных групп претендуют на социалистическую собственность, вполне естественно. Ведь все мы в равной мере являемся наследниками этой собственности. Главная задача власти состояла как раз в том, чтобы найти справедливую и потому приемлемую для всех формулу социального компромисса при разделе этого общего наследства. То, что власть не справилась с этой задачей, вовсе не означает, что она не имела решения545.

Вместо поиска справедливого решения проблемы приватизации, находившиеся у власти реформаторы ставили своей целью лишь снижение уровня социального недовольства с помощью так называемой ваучеризации, что гарантировало бы их от социального взрыва. Сейчас они гордятся тем, что сделали «процесс перехода к рыночной экономике необратимым. Исключительно конфликтные по своей природе преобразования прошли в обстановке гражданского мира»546. Однако эта уверенность в необратимости преобразований не подтверждается данными социологических опросов. Судя по всему, в демонстрируемом населением терпении проявляется лишь «принцип самосохранения и выживания масс в трудных условиях, спасительный опыт выдержки: масса действует только наверняка, воздерживаясь от риска до тех пор, пока не убедится, со пора действовать. Так что продолжающийся покой в стране, если он есть, - это отнюдь не согласие большинства с происходящим, а лишь инерция надежды на возможность изменения сложившейся ситуации посредством справедливых мирных реформ, без насильственных действий»547.

Показательно отношение к осуществленной в конце 1992 года «ваучеризации». Так, по данным исследования, проведенного ВЦИОМ в 1993 и 1994 годах, на вопрос: «Что представляет собой раздача ваучеров?», были получены следующие ответы (в процентах к числу ответивших):

1993 1994

Попытка оказать людям материальную поддержку  10,3      7,4

Шаг к тому, чтобы люди смогли стать собственниками      15,0      9,6

Это показуха, которая реально ничего не изменит     53,5      61,4

Затруднились ответить                                                          20,6      20,7

 

И ответы, и их динамика говорят сами за себя. Более поздние социологические исследования, еще выразительнее свидетельствуют о несогласии населения с навязанным ему курсом приватизации. По данным иследвания Российского независимого института социальных и национальных проблем (РНИСиНП), проведенного в 2000 году548 на вопрос «Кому должны принадлежать природные богатства России» были получены следующие ответы:

- государству - 41, 4%;

- народу - 39,4 %;

- всем жителям территории (области, республики, края), на которой они расположены - 9,3%;

- тем, кто непосредственно работает с этими природными богатствами (если речь идет о земле, то работникам колхозов или фермерам; если о полезных ископаемых - то тем коллективам, которые их добывают) - 7,5 %;

 - тому, кто стал их официальным собственником в результате реформ последних лет - 1,6 %;  

- кому-то другому - 0,8%.

То обстоятельство, что лишь 1,6% опрошенных готовы признать право собственности за теми, кому оно принадлежит по действующему законодательству, означает, что какие бы законы на этот счет не принимались «сами россияне в своем повседневном поведении будут относиться к природным богатствам так, словно они остаются общей собственностью и не имеют конкретных хозяев»549. Возмущение несправедливостью приватизации проявилось в том, что сейчас подавляющее большинство россиян считает, что нужно вскрыть все прошлые нарушения, связанные с приватизацией государственной собственности и вернуть ее государству»550. Не менее выразительны и результаты исследования ВЦИОМ, поведенного в феврале 2000 года - лишь 18% опрошенных высказались за то, чтобы объявить финансовую амнистию и закрепить собственность за ее нынешними владельцами, независимо от способов ее приобретения. Постараться вскрыть все прошлые нарушения, связанные с приватизацией государственной собственности и вернуть ее государству хотели бы 70% респондентов и 12% затруднились ответить551.

Объясняя подобную позицию подавляющего большинства населения, сторонники нынешнего курса социально-экономических преобразований любят ссылаться на традиционную приверженность массового сознания российского общества идеям эгалитаризма с характерным для него отождествлением справедливости с коммунистическим принципом фактического равенства в сфере социально-экономических отношений. Такие суждения нередко подкрепляются ссылками на результаты социологических исследований. В связи представляет интерес один из вопросов, задаваемых в ходе проводимого ВЦИОМ на протяжении уже целого ряда мониторинга, общественного мнения.

Вопрос звучит так: «Какая идея могла бы сейчас скорее всего объединить общество?». В качестве ответов респондентам предлагается четырнадцать лозунгов, типа «законность и порядок», «стабильность» и т.п. и в том числе – «равенство, справедливость». Здесь мы имеем дело с типичным образчиком нередко встречающегося в социологической литературе некорректного оперирования категориями равенства и справедливости. Отождествив справедливость с равенством, социологи предопределили крайне низкий рейтинг идеи справедливости в ответах респондентов: по 5% в 1994 -1995 годах и 12% в 1997 году. Для сравнения приведем данные по другим позициям за 1997 году: законность и порядок – 48%, стабильность - 39 %, достойная жизнь - 22 % и т.д. Отождествление справедливости с равенством в ответе на вопрос анкеты привело к тому, что в массовом сознании эта позиция ассоциировалась с советской распределительной уравниловкой, что и обусловило столь низкую приверженность населения подобного рода «справедливости».

Конечно, с чисто теоретических позиций, особенно в свете современных подходов к пониманию права как формы и меры свободы и равенства в общественных отношениях, такую постановку вопроса следует признать правильной. Но при этом следует помнить, что речь идет не о фактическом равенстве (то есть не об уравниловке), а о формальном правовом равенстве, которое только и тождественно справедливости. Однако массовый респондент - плохой знаток философии и современной теории права, и для него, равенство - это уравниловка, столь ненавистная многим еще с советских времен. Можно было бы объяснить такую формулировку вопроса анкеты просчетом социологов, переоценивших уровень компетентности общественного мнения. Но, скорее всего, высококлассные специалисты ВЦИОМ, известные своей либеральной политической ориентацией, здесь слукавили.

Между тем при политически непредвзятом и грамотном подходе к проблеме, выясняется, что столь желанная россиянами социально-экономическая справедливость вовсе не сводится ими к примитивной уравниловке552.

Так, по данным того же ВЦИОМ, в течение ряда лет «не повышается доля людей, которые хотели бы, чтобы государство напрямую регулировало бы доходы, устанавливая верхний предел того, что может получить человек. ... Контроль за доходами поддерживают не более 1/4 респондентов»553. И другие исследователи (например, РНИСиНП), отмечая большое значения для российской ментальности идеи равенства, подчеркивают, что речь идет о равенстве возможностей554, а не о фактическом равенстве (уравниловке).

Что же касается известного (отмечаемого многими исследователями) недовольства населения резким социальным расслоением, то оно связано прежде всего с осознанием несправедливости, лежащей в основе современной социально-экономической стратификации общества. Интересны данные одного из исследований ВЦИОМ, посвященного изучению представлений населения о причинах бедности и богатства. Авторы исходили из того, что «если в обществе и богатые, и бедные достойны своей участи, то можно сказать, что социальный порядок в таком обществе является легитимным. Если же причины бедности и богатства видятся скорее в том, как устроено общество, а не в том, как ведут себя люди, то социальный порядок воспринимается как несправедливый555”. Результаты исследований, проведенных в 1991г. и в 1996 годах, выглядят следующим образом:

 

1991 г.             1996 г.

Причины богатства:                       (в процентах к числу опрошенных)

                        способности                                       47                    50

             везение                                               42                    32

               нечестность                                     83                    76

               упорный труд                                  25                    39

               связи                                                89                    88

               большие возможности                   51                    62

               экономическая система                 85                   78

 

Таким образом, для россиян характерно устойчивое представление о том, что личное материальное благополучие человека в большей степени зависит не от его личных качеств (способностей и упорного труда), а от включенности в ту или иную корпоративную структуру (связей, больших возможностей), от экономического устройства общества, от готовности пренебречь нормами морали (нечестность) и от везения. Можно, конечно, отметить некоторую положительную динамику оценок: за пять лет на 14% выросло число тех, кто считает богатство результатом упорного труда, и на 7% снизилось число ответов, связывающих причины богатства с экономической системой и нечестностью. Вместе с тем на 10% возросло число фаталистов, объясняющих причины богатства везением. То, что эта цифра превысила 40%, свидетельствует о непонимании значительной частью общества действия механизмов социальной стратификации. Причем есть все основания считать (к сожалению, мы еще не располагаем соответствующими эмпирическими данными), что после финансового кризиса 17 августа 1998 года (от последствий которого по оценкам различных социологических центров пострадало более 90% населения) существенно возросло число людей, считающих, что материальное благополучие человека и его место в социальной структуре главным образом зависит от превратностей судьбы.

Мировой опыт свидетельствует, что следствием подобного фатализма является, «высокий потенциал авторитарных настроений, поддержки лидеров, обещающих простые решения сложных социальных проблем»556. Здесь хорошо видна связь между представлениями людей о справедливости социального устройства, наличия гарантий получения адекватного вознаграждения за затраченные усилия и их приверженностью демократическим принципам организации общественной жизни. Однако несмотря ни на это российское общество, как мы уже отмечали, демонстрирует отнюдь не столь высокую приверженность идеям авторитаризма, какую можно было бы ожидать.

Социологические исследования показываеют, что среди политических ценностей, которые могли бы лечь в основу концепции выхода страны из кризиса, наибольшей популярностью у россиян пользуются: социальная справедливость, общественный порядок и права человека. Такая иерархия ценностей (справедливость, порядок, права человека) свидетельствует о том, что россияне в целом, если и не понимают на рациональном уровне, то достаточно хорошо ощущают внутреннюю правовую природу категории социальной справедливости. Можно сказать, что потребность общества в социальной справедливости означает его потребность в формировании правового порядка общественной жизни, основу которого составляют права человека. Неудовлетворенность населения решением проблемы социальной справедливости самым непосредственным образом связана с его негативной оценкой ситуации с защитой прав человека.

Показательно, что по данным опросов, проведенных Фондом «Общественное мнение» (ФОМ) на протяжении 1997-начала 1998 годов три четверти респондентов на вопрос «Как Вы считаете, в целом права человека в сегодняшней России соблюдаются или нет?» ответили отрицательно. При этом 44 % населения, отметили, что за последние несколько лет ситуация с соблюдением прав человека в стране ухудшилась, а 32 % сочли ее неизменной. Интересно, что хуже всего обстоит дело как раз с соблюдением права, наиболее четко воплощающего в себе идею справедливости, а именно - равенства всех перед законом: 55% респондентов ответили, что оно не соблюдается. Далее следуют право на жизнь, безопасность (44%), право на труд (43%), право на экологическую безопасность (33%), право на социальную поддержку в случае потери нетрудоспособности (29%). К наименее нарушаемым правам, по мнению россиян, относятся свобода совести и вероисповедания, свобода слова, избирательные права557.

Мотив неверия в справедливость доминирует и в оценках населением такого ключевого общественного института, как правосудие. В частности, отвечая на вопрос «Как Вы полагаете, почему многие люди при нарушении их законных прав и интересов не обращаются в суд за защитой?»; 53,5% респондентов сообщили, что не верят, что в суде можно добиться справедливости; 30,6% указали на отсутствие средств на покрытие судебных расходов; 27,9% - на незнание законов558. На вопрос «Согласны ли Вы со следующим мнением: перед судом все равны - бедные и богатые, простые люди и начальники?», заданный Фондом в ходе другого иследования, было получено следующее распределение ответов: полностью согласны - 12%, скорее да, чем нет - 5%, скорее нет, чем да - 18%, полностью не согласны - 60% и затруднились ответить 5%559. Эти данные хорошо коррелируют с результатами исследования М.А.Шабановой, согласно которым почти половина (47%) респондентов наиболее эффективным способом защиты своих нарушенных прав считают деньги560.

Именно неверием в справедливость общественного устройства в значительной мере обусловлено отмечаемое социологами отсутствие в нашем обществе общезначимых критериев оценки действий людей, когда «доминируют прагматические, утилитарные, то есть партикуляристские ценностные ориентации - считается оправданным то, что полезно конкретному субъекту действий в хаотическом столкновении интересов. Нормативные (правовые, в том числе и государственно-правовые, конституционные) рамки рассматриваются с точки зрения той же «полезности»- это многократно подтверждается зондажами общественного мнения»561. Тенденция к утилитаризму и погоне за ситуативной выгодой (чуждая природе российского менталитета и обусловленная трудными условиями выживания, в которые поставлена сейчас большая часть населения) чревата потерей ценностных ориентиров и разрушением основанного на них правопорядка.

 

4. Готовность населения к активному участию в создании новой системы правовых отношений

Проведенный анализ в целом позволяет сделать вывод о достаточно высокой степени укорененности правовых ценностей в массовом сознании россиян. Это свидетельствует об осознанной ориентации населения на правовой путь развития общества. Однако, если взглянуть на проблему с точки зрения нацеленности населения на практические шаги по реализации одобряемых им правовых ценностей, готовности к активному участию в создании новой системы отношений, то картина окажется отнюдь не столь оптимистичной.

С одной стороны, налицо заметный рост правовой активности людей, которые почувствовали себя субъектами права, поскольку в стране появился независимый суд и граждане получили реальную возможность бороться за свои права. Вопреки расхожему мнению о правовой пассивности российских граждан, 66% из опрошенных М.А.Шабановой562 предпринимали попытки восстановить свое нарушенное право. Однако у подавляющего большинства из них (73%) эти действия были чаще всего или всегда безуспешными (62% и 11% соответственно).

Одна из причин пассивности россиян в защите своих прав, отмечает М.А. Шабанова, заключается в том, что субъектами правонарушений в большинстве случаев являются власти разных уровней, а противостояние им, по мнению респонденов, либо бесполезно, либо небезопасно. Так, только 3% опрошенных отстаивавших свои права в области оплаты труда, добились успеха; 2% получили задолжность по пособиям на детей; 4,5% вышли победителями в трудовых спорах с руководителями предприятий, организаций и фирм; 2% добились права на отдых (отпуск) или соблюдения других своих прав в области режима рабочего времени; 8% отстояли свои права в области условий труда и техники безопасности и лишь 6% тех, кто пострадал от незаконных действий органов правопорядка, смогли защитить свое право.

Другим фактором, существенно подавляющим правозащитную активность населения и снижающим эффективность борьбы за свои права, является отсутствие помощи как со стороны правоохранительных органов, так и каких-либо общественных структур. В нынешних условиях зашита своих прав, является сугубо личным делом человека, который может рассчитывать только на самого себя или свое ближайшее окружение. Из числа лиц, пытавшихся восстановить свои нарушенные права 43% отметили, что им никто не помог сделать это, хотя они и нуждались в такой помощи; 11% самостоятельно отстаивавших свои права заявили, что им помощь была не нужна; 25% опрошенных помогли друзья и 25% - родственники.

Эти данные лишний раз подтверждают отмечаемую большинством аналитиков атомизированость современного российского общества, члены которого, раздроблены, не объединены общностью интересов и готовностью их отстаивать с использованием имеющихся в их распоряжении правовых средств. Вместо искомой парадигмы «гражданское общество - политическое государство» в России укореняется модель «элита – масса»563, когда индивид как частичка неструктурированной массы бессилен перед лицом элиты, навязывающей обществу свои правила игры.

Даже наиболее активный, в целом сумевший адаптироваться к меняющимся социальным условиям средний класс является в настоящее время аморфной, неорганизованной массой, не способной стать коллективным субъектом политического или экономического действия. Как показало одно из последних исследований, проведенное РНИСиНП, отечественный средний класс отличает «низкий уровень самоорганизации и взаимодействия, причем даже по защите собственных интересов. Уровень востребованности легальных и легитимных каналов отстаивания своих нужд крайне низок. Каждый рассчитывает только на себя, свои силы и на ближайшее окружение»564. Подавляющее большинство представителей среднего класса, опрошенных в ходе исследований РНИСиНП, коллективным формам отстаивания своих интересов (участие в деятельности политических партий, профсоюзов, в акциях протеста и т.п.), а также таким легальным формам индивидуальной «самозащиты», как обращение в суд или в иные государственные органы, предпочитает использование личных связей и знакомств либо решение своих проблем с помощью денег565.


В целом, можно констатировать, что российское общество сделало первый важный шаг на пути усвоения правовых либерально-демократических ценностей. Очевидно, именно наличие негативного опыта и его осознание способствовало достаточно быстрому по историческим меркам перелому, в результате которого такие основные ценности правовой демократии, как свобода, правовая справедливость и формальное равенство, права человека, демократические выборы и т.д., уже вошли в структуру массового сознания россиян. Однако при этом население по-прежнему остается не столько субъектом, сколько объектом преобразований, осуществляемых структурами государственной власти. Таким образом, современный процесс пока что полностью укладывается в традиционную российскую схему реформ как акций, проводимых «сверху» и не подкрепленных инициативой общества, а следовательно, не получающих необходимой поддержки для своего развития. Оживить общественную инициативу, организовать людей на совместную работу по реализации разделяемых большинством населения правовых ценностей, создать для этого реальные возможности - важнейшая задача государства в современных условиях.

 

 





L 2005 АНО "Центр правовых исследований и развития законодательства"
All Rights Reserved E-mail: mail@centrlaw.ru
Все права защищены ©
Сайт создан компанией Big Apple